Про Анни Лейбовиц и культуру

[kislaya]

Седня у меня просто творческий прорыв.
Щас спущусь уже до самых низин. Перескажу Вам своими словами то, что прочла в местном глянцевом бесплатном журнале.
Вернее, что я в аське пересказала ЛёПэ.
Анни Лейбовиц. Всемирно известная американская фотографиня. Ей сейчас около 60 лет.
Очевидно, еврейка. В юности поехала пожить в кибуце в Израиле. Туда ей друзья прислали журнал Роллинг Стоун, чтобы поскучала немного по Америке. Анни решила, что хочет фотографировать рок-знаменитостей для Роллинг Стоун. ну и стала фотографом.
Потом по нарастающей: "Вэнити фейр", все знаменитости мира, съемки английской королевы и все дела.
Она, к примеру, фотографировала Леннона утром дня, когда его убили.

Личная жизнь Лейбовиц была покрыта тайной.Но не для нашего местного глянцевого бесплатного журнала.
Её единственная любовь - покойная Сюзан Зонтаг, мегазнаменатая писательница, правозащитник, защитник прав сексменьшинств, лауреат всех премий мира...
Ну культовая такая фигура.
Так вот. Бабы любили друг друга и жили 16 лет на одной улице в домах напротив.
Вот так... нежно.

У Лейбовиц 3-е детей!!! Первую дочь родила в 52 года, использовав для оплодотворения сперму донора. Это ещё Зонтаг была жива, хотели вместе растить. Потом, несколько лет спустя двойняшек ей выносила суррогатная мать.
Сейчас старшей 7 лет, младшим по 2 года.

Я с перепугу решила, что это какое вранье.
Однако - факты в целом верные.

Так вот, к чему я всё это веду.

Сьюзан Зонтаг Бродский посвятил Венецианские строфы:


Венецианские строфы (1)

Сюзанне Зонтаг

I
Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая
вразнобой тишину.
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
каменного платка.
II
Площадь пустынна, набережные безлюдны.
Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:
дева в шальварах наигрывает на лютне
такому же Мустафе.
О, девятнадцатый век! Тоска по востоку! Поза
изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,
луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,
писавших, что -- от любви.
III
Ночью здесь делать нечего. Ни нежной Дузе, ни арий.
Одинокий каблук выстукивает диабаз.
Под фонарем ваша тень, как дрогнувший карбонарий,
отшатывается от вас
и выдыхает пар. Ночью мы разговариваем
с собственным эхом; оно обдает теплом
мраморный, гулкий, пустой аквариум
с запотевшим стеклом.

IV
За золотой чешуей всплывших в канале окон --
масло в бронзовых рамах, угол рояля, вещь.
Вот что прячут внутри, штору задернув, окунь!
жаброй хлопая, лещ!
От нечаянной встречи под потолком с богиней,
сбросившей все с себя, кружится голова,
и подъезды, чье нёбо воспалено ангиной
лампочки, произносят "а".
V
Как здесь били хвостом! Как здесь лещами вились!
Как, вертясь, нерестясь, шли косяком в овал зеркала!
В епанче белый глубокий вырез
как волновал!
Как сирокко -- лагуну.Как посреди панели
здесь превращались юбки и панталоны в щи!
Где они все теперь -- эти маски, полишинели,
перевертни, плащи?
VI
Так меркнут люстры в опере; так на убыль
к ночи идут в объеме медузами купола.
Так сужается улица, вьющаяся как угорь,
и площадь -- как камбала.
Так подбирает гребни, выпавшие из женских
взбитых причесок, для дочерей Нерей,
оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг
уличных фонарей.
VII
Так смолкают оркестры. Город сродни попытке
воздуха удержать ноту от тишины,
и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,
плохо освещены.
Только фальцет звезды меж телеграфных линий --
там, где глубоким сном спит гражданин Перми. *(1)
Но вода аплодирует, и набережная -- как иней,
осевший на до-ре-ми.
VIII
И питомец Лоррена, согнув колено,
спихивая, как за борт, буквы в конец строки,
тщится рассудок предохранить от крена
выпитому вопреки.
Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь,
рухнуть в кровать, прижаться к живой кости,
как к горячему зеркалу, с чьей амальгамы пальцем
нежность не соскрести.


1982

(1) *прим. С. Дягилев, похороненный в Венеции.